Первая страница из рукописи 41 й симфонии Моцарта до мажор «Юпитер»
Три великих произведения, созданные тем летом, – это, возможно, логическое указание на место Моцарта в неизменной музыкальной иерархии. Вместе с Бахом и Гайдном, с Бетховеном, Брамсом, Вагнером и Штраусом он поддерживает главную арку, а другие – тоже великие – теснятся у боковых опор. Каждый в этой иерархии вносит свой великий вклад. Моцарт уникален в бесконечном числе своих граней. Его талант абсолютен, его мастерство безупречно, его продуктивность невероятна, его вдохновение божественно. На самом деле он был не более плодовит и не более гениален, чем Шуберт, однако он обладал такой твердостью и полнотой взглядов в сочетании с большими преимуществами обучения, что всё это сделало его разносторонность одним из самых впечатляющих явлений в истории искусства. Практически не существовало ни одной музыкальной формы, которую он не осуществил бы самым превосходным способом, ни одного инструмента, репертуар которого он не обогатил бы, и в этом плане его не с кем сравнить. Получив необходимый стимул, определенное задание, он вдохновлялся на создание добротного, виртуозного, но, в то же время, невероятно одухотворенного музыкального произведения. Для него было несущественно, было ли оно оперой, трио, симфонией, серенадой для духовых, танцевальной сюитой, концертом, сонатой для фортепиано, лирической песней, мессой или любой иной музыкальной формой.
Даже когда вы очарованы обворожительной красотой его мелодий и едва уловимым блеском его оркестровки, научная сторона музыки Моцарта, в конечном счете, превосходит ее очарование. В ней есть непреодолимая притягательность для умов, прошедших великую школу искусства и логики. Когда о ней заходит речь, беспрестанно повторяется одно слово: архитектура. Подходящее слово, ибо такая музыка выстроена с тем же инстинктивным пониманием пропорций и с тем же соблюдением элементарных законов целого, что и Парфенон, и Шартрский собор. Музыка Баха, более мощная и менее лиричная, на самом деле того же сорта. Внешние украшения у Моцарта, подобно завитушкам и херувимам на барочных фасадах, занимали очень многих, отвлекая внимание от положенной в основу структуры, но те, кто видит ее целиком, понимают ее общечеловеческую ценность. По счастливому стечению обстоятельств Моцарт полон спонтанных мелодий, драматического огня, мягкого юмора, тонкого изящества и глубоких чувств – и это воистину подарок Провидения. Такое не повторяется!
Те, кто ищет в музыке того, что воспламеняет ум и при этом затрагивает сердце, и услаждает чувства, – это поклонники Моцарта. Очевидная простота этой музыки, ее прозрачная ясность – на самом деле, бескомпромиссные формы, требующие от интерпретатора максимума сил, техники и таланта. С ярким блеском подвижной колоратуры певица может создать эмоциональный подъем, достаточный, чтобы увлечь сценическим действием, однако, чтобы спеть «Dove sono» и подобные арии, исполнительнице необходимо иметь музыкальное чутье, высокий интеллект и вдесятеро превосходное вокальное мастерство. То же самое относится и к инструментальной музыке. Она разумная, зрелая и отвечает чаяниям публики. Моцарт обращается со своими формами с уверенной отстраненностью мастера, властвуя над ними, но в то же время уважая их. Единое качество целостности пронизывает всё его творчество. Удивительное по простоте, как трио из 3-й части «Хаффнеровской» симфонии, и такое веселое, как «Маленькая ночная серенад», или человечное, как «Фигаро», мощное, как финал симфонии «Юпитер», волнующее, как кульминация «Дон Жуана», и такое величественное, как Кирие из «Реквиема». Вернуться от этих размышлений к маленькому невзрачному нервному человечку, беспокоящемуся о своих долгах в неприглядном загородном саду, – значит отчетливо увидеть, как вершится на наших глазах бесконечность.
Но что-то еще способствовало беспокойному и лихорадочному состоянию Вольфганга, когда он приступал к работе над симфониями. Всю прошедшую зиму были бесплодные движения в сторону венской премьеры «Дон Жуана», и только в мае Иосиф велел поставить новую оперу. Вольфганг и Лоренцо находились в состоянии панической неопределенности, они переработали несколько сцен, что-то убирая, что-то добавляя и постоянно улучшая. Но, несмотря на все их усилия, «Дон Жуан» провалился на венской сцене. Он не заслужил аплодисментов. Что-то надломилось в душе у Вольфганга тогда. Последние надежды на блестящий венский успех, окончательное и счастливое признание рухнули вместе с одним сокрушительным ударом. Он тогда понял, что создан не для этой Вены и, возможно, не для этого мира. Бедный Да Понте тоже потерпел крах, однако сердце его не было настолько привязано к «Дон Жуану», как сердце Вольфганга. Вольфганг со службы был отправлен в отставку. Боль была слишком глубока, чтобы хоть что-то могло ее облегчить. Но у Лоренцо еще были в запасе силы, чтобы продолжить борьбу. Он поклялся, что «Дон Жуан» должен быть сохранен живым, вопреки равнодушию венцев ко всему, что требовало хотя бы минимальных размышлений и внимания. Иосиф заявил:
– Эта опера божественна. Я даже рискнул бы сказать, что она более прекрасна, чем «Фигаро». Но такая музыка не по зубам моим венцам!
Единственным комментарием Вольфганга была тихая ремарка в разговоре с Лоренцо:
– Дай им время прожевать.
В результате только Лоренцо был в ответе за то, что постановки «Дон Жуана» регулярно шли на сцене, невзирая на безразличие публики, и «мало-помалу даже Вена с негодными зубами вошла во вкус и оценила красоты оперы».
А в Праге Бондини все еще делал деньги на регулярных постановках «Фигаро» и «Дон Жуана». Вольфганг не получал ничего, но продолжал поддерживать контакт с пражской публикой. Несмотря на это, Бондини пристально всматривался в горизонт в поисках новых композиторов и предположил, что, пополнив свой репертуар несколькими комическими операми, написанными разными известными людьми, можно получить соответствующую прибыль. Тогда он написал в декабре Гайдну, через несколько дней после того как Вольфганг покинул Прагу, и попросил у того оперу-буффа. Ответ Гайдна был очередным благородным жестом преданности Вольфгангу:
«Если Вы намерены поставить оперу на сцене в Праге, то, к сожалению, я не могу Вам помочь. Мои оперы неотделимы от труппы, (принадлежавшей Эстергази, конечно. – Примеч. авт.), для которой я их написал, и никогда не произвели бы своего рассчитанного эффекта вне своего родного окружения. Другое дело, если бы мне поступил заказ написать новую оперу для какого-то театра. Однако даже в этом случае было бы рискованно вступать в соревнование с великим Моцартом. Если бы я мог внушить каждому любителю музыки, особенно среди великих, такие же глубокие чувства и такое же ясное понимание, как у меня, к восприятию неподражаемых произведений Моцарта, тогда, несомненно, государства стали бы бороться за обладание такой драгоценностью внутри своих границ. Прага должна стремиться удержать сокровище, которое попало к ней в руки, но не без соответствующего вознаграждения. Отсутствие такового слишком часто омрачает жизнь выдающегося гения, а это
