в малой степени воодушевляет на дальнейшие усилия в будущем. Я испытываю негодование оттого, что Моцарт все еще не взят на службу ни при одном императорском или королевском дворе. Прошу извинить мое отступление от темы, но Моцарт очень мне дорог».
Гайдн написал всё это, разумеется, до того, как узнал о жалком содержании, назначенном Иосифом Вольфгангу.
В мучительной спешке Вольфганг пишет теперь танцы, изо всех сил стараясь упреждать ростовщиков, в чьи руки он попал. Также он исполнил заказы на несколько фортепианных трио[54], которые закончил в октябре, создав замечательно умиротворенное Анданте с вариациями, столь любимое всеми. Он написал их для сестры Готфрида Жакена Барбары. Год 1789-й начался печально – самый ненастный и грустный в его жизни и наименее продуктивный, ничем не вдохновивший. Время от времени Вольфганг встречал барона фон Свитена, чья репутация еще оставалась на высоте, когда Бетховен находился в Вене. Он был главой покровителей музыки, самым суровым и грозным из критиков. Он возглавлял придворную библиотеку и использовал свое влияние среди знатных лиц, чтобы формировать интерес к музыке Северной Германии, естественно, слишком чопорной, холодной и рассудочной для легкомысленных вкусов публики. Он устроил цикл концертов с ораториями Генделя в большом зале библиотеки и у себя в доме, однако их пришлось заново инструментовать ввиду отсутствия органа. Пригласил Вольфганга для работы с некоторыми из них («Ацис и Галатея», «Мессия», «Ода на день Святой Цецилии» и «Пир Александра»). Непосредственный результат этой технической работы – влияние на «Реквием».
Пригород, который так любил Вольфганг, в марте совсем не радовал глаз. Оттепель превратила садик в огромную грязную лужу. Каждый раз, когда всходило солнце, Вольфганг встречал его, сидя за столом. Иногда он вставал, чтобы перевесить клетку с канарейкой поближе к открытому окну, к теплому весеннему ветерку. Внезапно собирались мрачные тучи и застилали солнечный свет, и холодный злой ветер свистел вдоль садовой стены. Он пробирал Вольфганга насквозь, и тот вздыхал, издавая протяжный, жалобный стон, закрывал окно и возвращался к своей работе. В эти дни отвечать на стук в дверь было чревато неприятностями: чаще это были приставы, а вовсе не друзья, проходившие мимо. Он так и не сумел рассчитаться с Пухбергом, не осилив непогашенных долгов, и теперь его убивала необходимость вновь обратиться к нему с просьбой одолжить немного денег. Еще Вольфганг просит Франца Хофдемеля, делопроизводителя Верховного суда, чтобы тот ссудил ему «100 флоринов до 20-го числа следующего месяца». Пока он истязал себя мыслями о том, как будет возвращать эту сумму, вошла Констанция и сообщила, что она снова беременна. Вольфганг не сумел изобразить на лице радость или гордость. Он был в ужасе. Его единственной мысль была о чудовищном бремени долгов, которые теперь непомерно вырастут, – как же, во имя всего святого, он может надеяться, что когда-нибудь освободится!
Он и сам был не вполне здоров, терзаемый различными предчувствиями, но тут князь Карл Лихновский, бравший у Моцарта уроки, сообщил, что собирается в путешествие по Центральной Германии и намерен заехать в Берлин, чтобы нанести визит Фридриху Вильгельму Прусскому. Не желает ли Вольфганг поехать вместе с ним? А поможет ли это? Кажется, это был единственный выход. Вольфганг знал, что, при всей его скромной популярности на родине, он пользовался прекрасной репутацией за рубежом и что его оперы ставились на самых известных сценах Европы. Он пылко поблагодарил князя и начал готовиться к тому, чтобы еще раз попытать судьбу. Это ведь первая его подобная поездка за много лет. Еще в раннем возрасте он приобрел вкус к скитаниям и, как многие скитальцы, успел понять, что все, что нужно ему для полного счастья, – это постоянное жилье! Он уезжал с недобрыми предчувствиями. Констанция больна, и ей трудно справляться одной; брать с собой её явно не стоило. Что ему делать? Тут появляются Михель Пухберг с супругой и предлагают присматривать за Констанцией и, если понадобится, оказать ей помощь.
В первый день апреля Вольфганг и Лихновский тронулись в путь. Впервые за семь лет Вольфганг разлучается с Констанцией. Его письма к ней. – до сих пор у него не было повода их писать – последний проблеск чистой радости и озорства, которые всегда скрашивали его счастливые минуты.
XVIII
1789–1790
«Будвиц 18 апреля 1789 г.
Дорогая моя женушка!
Покуда князь договаривается о лошадях, я с радостью спешу воспользоваться этой возможностью, дабы написать тебе, сердечко мое, хоть несколько слов, милая моя, дорогая женушка! Как ты поживаешь? Так же ли часто ты вспоминаешь обо мне, как я о тебе? Во всякое время я глаз не могу оторвать от твоего портрета и плачу одновременно и от радости, и от горя! Храни столь дорогое для меня здоровье и пребывай в благополучии! Не беспокойся обо мне ни в малейшей степени, ибо в этом своем путешествии я не испытываю никаких неудобств и никаких неприятностей, никаких, кроме твоего отсутствия, а эту беду, поскольку иначе никак не может быть, поправить невозможно.
Со слезами на глазах пишу я эти строки.
Адье».
«Дрезден 13 апреля 1789 г.
«…Любезная женушка, если бы я получил от тебя хоть одно письмо! Коли рассказать обо всем, что я вытворяю с твоим милым портретом, то ты немало повеселишься! Например, когда я наконец освобождаю его из-под ареста, то говорю: “Благослови тебя Бог, Штанцерль, здравствуй – здравствуй! Плутишка! Вырви глаз! Остроносик! Безделушечка! Горюшко мое! ” А когда снова прячу обратно, то, постепенно засовывая его в ящик, повторяю постоянно: “Шту! Шту! Шту! ” – но с особой интонацией, которой требует это столь емкое слово, а под конец произношу: “Cпи, мышонок, сладко”; ну вот, похоже, я написал какие-то глупости (если посмотреть на это глазами посторонних людей), но ведь для нас, людей, которые так нежно любят друг друга, это никакие не глупости. Сегодня пошел 6-й день, с тех пор как я расстался с тобою, и, ей-богу, мне кажется, что уже по меньшей мере год прошел!
Прощай, дорогая, единственная! Карету уже подали – это вовсе не означает: “Ура! И карету уже подали”, а напротив – “увы”. Будь здорова и люби меня вечно, как я тебя. Целую тебя нежно-нежно миллион раз.
P.S. Поцелуй за меня Карла, а также – всевозможные пожелания г-ну и г-же Пухберг».
В Дрездене Вольфганг виделся с женой Душека Йозефой, и с какой радостью он пишет об этом Констанции! После оба являются к Саксонскому двору, где ему дарят золотую табакерку, внутри которой 100
